Кровные узы

Сонечка очень похожа на маму, ее мама - на свою маму, Сонину бабушку. А с фотографии смотрят на своих девочек прабабушки. С первого взгляда понятно: это женщины одной семьи. И ничего, казалось бы, удивительного в этом нет: ведь они родственницы. И все же…

Евгения Соловьева

Ведь в этой семье переплелись не только кровные узы. Необычная история обычной семьи началась, когда Сониной бабушке, тогда еще девочке Нюре, было два с половиной года – столько, сколько сейчас Сонечке. Начало тридцатых. Ее родители, в семье которых она была восьмым, младшим ребенком были арестованы по навету и вместе с детьми высланы по этапу в тайгу. Слухами о таких ссылках уже полнились речи людей: говорили о двух-трех месяцах в дороге, о нечеловеческих условиях и муках – маленькие дети в таких путешествиях обычно погибали. А кто выживал в пути, не выдерживали условий самой ссылки: ведь ссыльные поселялись прямо в лесу и должны были прорубать дороги в непроходимой тайге, постоянно перемещаясь по мере сделанной работы.

Трое старших детей в семье уже были взрослыми, брат женат, сестры замужем, но семьи сестер отказались принять лишний рот, а брат в то время уехал на заработки. И помощь семье предложили соседи, молодая бездетная пара, которые давно симпатизировали младшей из Басарабов. Единственным условием было сохранение тайны появления у них малышки. Таким решением, прежде всего, двигал страх – и за ребенка, и за себя: сохранить жизнь ребенку врага народа было опасным решением.

Так и порешили: Нюра Басараб стала Анечкой Органовой и в считанные дни переехала в соседский домик. Новые родители были так счастливы обретением дочки, а времена стояли такие трудные, что очень скоро все свидетели потеряли к этой истории всякий интерес.

Что сказали самой малышке, никто теперь не знает, скорее всего, чем-то отвлекли, потому что этого момента – расставание с кровной мамой и переход в новую семью – Анна Сергеевна не помнит. Помнит только вышитую подушечку, которая была с ней всегда и служила утешительницей и осушительницей детских слез. Эта подушечка – все, что осталось у нее от прежней семьи.

Хотя – не все. Были еще две сестры. И брат. Они жили недалеко, но они были не с ней. Брат особенно сокрушался, что его не было с семьей в момент, когда он сам мог бы забрать сестричку, но теперь, связанный договором кровных и приемных родителей, не мог появиться в ее судьбе. Так и сестры. Анечка всегда замечала двух странных молодых женщин, иногда приходящих к их двору посмотреть на играющую девочку, и пугалась, когда они вдруг заливались слезами и чуть не бегом удалялись. И не понимала, отчего дети дразнят ее смешной обзывалкой «басарабка». Спрашивала отца с мамой, а те отмахивались: девушки эти просто, наверное, детей хотят, а ты им нравишься, а «басарабка» – это жила у нас тут девчонка такая, Манька Басараб, ты на нее похожа немного, вот и вспоминают. И хотя Манька Басараб была уехавшей с кровными родителями Аниной сестрой, ничего в воспоминаниях девочки не возникало: так глубоко вытеснились пугающие события.

В новой семье Аня чувствовала себя отлично: она была любимой дочкой, родственники приемных родителей приняли ее всей душой и у нее появилось много новых двоюродных братишек-сестренок и никогда не было недостатка в товарищах по играм. А с другой стороны, она оставалась нетипично для деревенской семьи единственным ребенком – балованным и обожаемым.

Даже в самые голодные времена родители заботились, чтобы их дочь была сыта, одета, грамотна. У соседей не принято было уделять внимания игрушкам, а у Ани даже кукла была – папа привез. И еще много-много всего для счастливого детства маленькой девочки. Иногда правда, как будто случайно вдруг вставали перед глазами какие-то картинки и случались события, которые не могла объяснить себе ни сама Аня, ни родители. Вот переехали они как-то в другой дом, и Ане стало казаться, что она тут уже была: вот тут стояла ее лежаночка, а тут стол, под которым она пряталась от мальчика чуть старше ее в подпоясанной черной рубашечке, и зовут его Коля…

Однажды к соседям приехали гости, у них праздник, и все ребятишки с интересом повисли на заборе, рассматривали чужое веселье, а вечером одна из гостей зашла в дом к Анечке, долго рассматривала девочку и, молча протянув гостинцы, ушла. Аня истерзала маму – почему от чужих гостей ей такое внимание, а мама только плакала. Потом, годы спустя, Аня узнала, что дом, в который они переехали – это и был дом, где она родилась и жила с кровными родителями. Мальчик Коля – ее родной брат, которого родители увезли с собой, а таинственная чужая гостья приезжала с весточкой из ссылки и наказом посмотреть, как живется приемышу в новой семье…

Время шло, Аня выучилась на счетовода, стала подрабатывать в колхозе и как-то перед войной поехала со своим стареньким начальником в райцентр по делам. Поскольку выезжали они редко, а дело шло ко времени получения паспорта, начальник и предложил заодно забрать свидетельство о рождении и сдать документы на паспорт. Зашли они в контору, где хранились тогда такие документы, и стали искать Анино свидетельство.

Обыскали все, а не нашли такой девушки. И тут старик хлопнул себя по лбу: «Старый я дурак, как же забыл!» И – служащей: «Ищи, дочка, не Органову Анну Васильевну, а Басараб Анну Сергеевну». Опешившей Ане тот же час выдали потрепанное свидетельство. Домой возвращались они на телеге, и в течение всего долгого пути Аня слушала из уст своего односельчанина рассказ о том, что она должна была знать уже много лет. О том, что знали все, кроме нее.

Вернувшись домой, она с обидой кинулась к родителям: почему, зачем ее столько обманывали, как могли с ней так поступить ее кровные родители, как ей теперь жить. Тогда родители смогли убедить дочку, что это было сделано для ее спасения, из любви, и просили простить. И познакомили с сестрами. Возможно, обида бы еще долго давала о себе знать, но началась война, отец ушел в армию, вновь обретенные сестры стали опорой, и Аня, хоть и взяла в паспорт себе фамилию Басараб, осталась жить с приемными родителями и про кровных не вспоминала. В 50-м году умер ее приемный папа, Аня вышла замуж, родила сына, и тут сестры, что жили вместе с ней в деревне, предложили навестить их общих родителей в ссылке. Ведь они по-прежнему невыездные жили без прав и документов в сибирской тайге, том самом Парабельском районе, о котором пели братья Заволокины (их родители тоже отбывали там ссылку).

Так и воссоединилась через двадцать лет семья. Не было, правда, брата – погиб на фронте. Но истинного воссоединения не получилось. Родители испытывали неловкость, избегали разговоров с потерянной дочкой, дети, которые жили с ними, тоже не выражали восторга от обретения младшей сестры. Одна даже попеняла, мол, ты как у Христа за пазухой в тепле росла, а мы голодом в лесу… Следующая встреча состоялась только через десять лет, когда старшие сестры перевезли реабилитированных родителей к себе. Но близости так и не получилось. Они остались очень дальними родственниками. Отец еще как-то стремился общаться с дочкой, а мать как будто сторонилась. Видимо, так трудно было когда-то оставить ребенка чужим людям, что ей не хотелось возвращаться к прошлому.

Приемная мама оставалась с Аней до самой своей смерти, помогала воспитывать сына и никогда не противилась общению дочки с кровными родственниками. А молодые члены семьи сумели преодолеть шероховатости и неловкости старших. Братья-сестры со всех сторон установили настоящие теплые родственные отношения. И у рожденной в конце 60-х Аниной дочки Галины было уже столько кровной и приемной родни по всей России, что она никогда не чувствовала себя одинокой. Поскольку ей историю мамы рассказывали уже без тайн и недомолвок, то и девочка усвоила: детей усыновляют ради сохранения рода и союза биологических и приемных членов семьи. Причем ей всегда казалось, что они с мамой удивительным образом больше похожи на некровных родственников. Маме достаточно было родной деревни, Галина же ощущала себя человеком мира. Стала медиком и пошла служить в армию. Работа в госпитале, служба в Германии, миротворческий батальон в Цхинвале – жизнь была такой насыщенной, что с замужеством как-то не сложилось, попытка родить ребенка обернулась неудачей.

Так возникла мысль об усыновлении. Причем теперь Галина удивляется, почему те несколько лет, пока она вынашивала идею о приемном ребенке, ей ни разу не вспомнилась история мамы. А тогда у нее в голове крутились только обывательские мифы: все брошенные дети больны и неблагополучны, приемные родители – люди второго сорта и пр. Казалось: в мамины времена все было иначе, и тогда, на самом деле, биологические матери передавали детей на воспитание во имя спасения, а теперешние бывшие матери сирот плывут по течению и им абсолютна безразлична судьба своих кровинушек. Что не может не отражаться на здоровье детей. И т.д. и т.п. И только когда она пришла на школу усыновителей, все вспомнилось. Мамины рассказы, собственные детские ощущения, пришло то самое чувство, которое испытывает женщина, когда она понимает, что вот именно сейчас она готова стать матерью.

Соня нашлась довольно скоро. Числясь за одним из домов ребенка, годовалая малышка уже несколько месяцев жила в больнице, методично перебирая все больничные напасти – организм домашнего ребенка плохо адаптировался к сиротству. История, как Соня потеряла кровных родителей, на первый взгляд сильно отличалась от истории восьмидесятилетней давности – ее биологическую маму никто не подвергал репрессиям, не отбирал ребенка и жизнь. Наоборот, ей все помогали – родить, сохранить детско-материнские отношения, заботились, помещали в приют для мам в трудном жизненном положении. В общем, делали все для того, чтобы женщина состоялась как мать. И делали это уже в третий раз. С третьим ребенком. Но как только положенные сроки работы службы профилактики отказов от детей заканчивалась и мать должна была начать жить самостоятельно, соблазны побеждали материнское начало, и все ее дети, попадали в систему гособеспечения уже сиротами. И в двадцать первом веке, как и когда-то в начале двадцатого наступила беда – маленький ребенок отчаянно нуждался в передаче в новую семью.

Так Галина и стала для Сони второй, но настоящей мамой. И внучка с бабушкой очень дружат. Анне Сергеевне ни за что не дать ее возраста – так ловко управляется она с малышкой, и та в ней души не чает. Недавно Сонечка пошла в детский сад. По дороге туда она артистично показывала в лицах, как дома бабушке плохо, бабушка плачет. На удивленный вопрос мамы, чего же бабушке так расстраивается, Соня уверенно объяснила, что это потому, что Сони-то дома нет!

Соня очень похожа на маму, а ее мама – на свою, а та, в свою очередь, имеет много сходства со своей мамой. И с первого взгляда понятно – это женщины одной семьи. И уже не очень важно кто там кого родил, ибо родственные связи в этой семье – как крепкий дубок: с развитыми корнями и пышной кроной. И оно еще будет расти и крепнуть, это живое семейное дерево, так что продолжение следует.